Часть 3
Кабины машиниста за дверью не было. То есть не было ничего из того, что полагается кабине — ни лобового стекла, ни пульта управления, ни кресла, ни приборов. Вместо всего этого Марк увидел небольшое помещение с низким потолком, целиком задрапированное темно-красной тканью. Посередине стоял массивный деревянный стол, на котором горели толстые свечи — штук семь или восемь, разной высоты, оплывшие, в потеках воска. Между свечами стояли глиняные плошки, из которых поднимались тонкие струйки дыма с густым сладковатым запахом — тем самым, который Марк учуял еще в вагоне. Благовония. На стене за столом были развешаны листы плотной желтоватой бумаги с изображениями, выполненными темными чернилами. Изображения представляли собой фигуры — отдаленно антропоморфные, с лишними конечностями и рогами, окруженные надписями на языке, которого Марк не знал. Под потолком, из маленького динамика, звучала музыка, которую Марк слышал в ресторане. Только здесь она была громче, и в ней отчетливо различались отдельные голоса — не пение, а скорее протяжные возгласы, заклинания…
Человек в машинистской форме стоял у стола, вжавшись спиной в стену и испуганно смотрел на Марка.
— Вам сюда нельзя, — произнес он хрипло. — Это служебное помещение. Пожалуйста, вернитесь в пассажирскую зону.
— Это кабина машиниста, — ответил Марк. — Где пульт управления? Где окна? Кто ведет поезд?
Человек облизнул сухие губы. Его руки тряслись.
— Поезд идет по расписанию, — сказал он. — Прибытие во Франкфурт — по расписанию. Всё под контролем.
— Что — под контролем? Вот это? — Марк показал на свечи, на изображения демонов на стене. — Что это вообще такое?
Человек посмотрел на свечи, на рисунки, потом на Марка. Облизнул губы еще раз. И вдруг из него словно выпустили воздух — плечи опустились, голова склонилась, и он тяжело осел на единственный стул, стоявший у стены.
— Садитесь, — сказал он, не глядя на Марка. — Раз уж вы здесь. Садиться, правда, некуда… Подвиньте, что ли, вон тот ящик…
Марк придвинул деревянный ящик и сел. Ящик был тяжелый. Внутри что-то глухо звякнуло.
— Как вас зовут? — спросил Марк.
— Дитмар, — ответил человек. — Дитмар Хаазе. Я… — он помолчал, — я не машинист.
— Я догадался.
— Я дипломированный инженер-строитель. Тридцать два года стажа. Последняя должность — заместитель руководителя проекта реконструкции транспортного узла Карлсруэ-Зюд. — Он произнес это так, словно зачитывал некролог. — А сейчас я… — он обвел рукой комнату, — …координатор транспортного потока. Так это официально называется.
— Координатор, — повторил Марк. — И что вы координируете? Свечи?
Дитмар Хаазе посмотрел на Марка долгим, усталым взглядом.
— Вы правда хотите знать? Потому что все до вас — не хотели. Все предпочитали не спрашивать. Предпочитали прибывать по расписанию. Предпочитали не смотреть в окно. Предпочитали молчать.
— Я хочу знать.
Дитмар вздохнул, потер ладонями лицо и заговорил.
— Реконструкция вокзала в Карлсруэ… Вы ведь местный? Не совсем? Как это? А впрочем, это неважно. Вы всё равно слышали, как всё начиналось. Грандиозный проект, двести миллионов евро из федерального бюджета, плюс софинансирование земли Баден-Вюртемберг, плюс средства Дойче бана. Новые платформы, подземный переход, торговая галерея, экологичная крыша с солнечными панелями. Два года — и готово. Так нам сказали.
Он криво усмехнулся.
— Первый год ушел на согласования. Город требовал одно, земля — другое, Дойче бан — третье. Экологи нашли редкую ящерицу на стройплощадке, и мы полгода не могли начать земельные работы, пока ящерицу не переселили. Потом оказалось, что грунт под южной платформой непригоден, и нужны дополнительные укрепления, на которые не было бюджета. Потом подрядчик обанкротился. Потом второй подрядчик обанкротился. Потом из бюджета пропали сорок миллионов, и прокуратура завела дело, и стройку заморозили на время расследования. Потом расследование закрыли, но денег так и не нашли. Потом…
— Я понял, — сказал Марк. — Типичная стройка.
— Типичная стройка, — согласился Дитмар с горечью. — А тем временем к нам приезжала делегация за делегацией. Из Берлина, из Штутгарта, из Брюсселя. Министры, депутаты, журналисты. И все спрашивали одно и то же: когда? Когда будет готово? И мы каждый раз говорили — скоро, скоро. Вот-вот. — Он помолчал. — А потом случилось это.
— Что — это?
— Мы копали котлован под новый подземный переход. И на глубине девяти метров наткнулись на… на стену. Старую стену, из камней, скрепленных каким-то раствором, которому, по оценке археологов, было не менее двух тысяч лет. А за стеной — помещение. Подземное помещение, круглое, с каменным полом, с нишами в стенах. В нишах стояли сосуды, а в сосудах лежали свитки. Пергаментные свитки, исписанные чем-то вроде латыни, но не совсем… Археологи сказали, что это может быть какой-то, — Дитмар понизил голос, — святилище. Языческое. Римское, или даже доримское. Очень, очень древнее.
Марк молчал. Свечи потрескивали. Дым от благовоний плыл к потолку, и в тусклом свете казалось, что фигуры на рисунках шевелятся.
— Стройку, разумеется, остановили. Опять. Памятник культуры, охранная зона. Ни копать, ни строить. Еще полтора года стояли. А потом… — Дитмар замолчал и потянулся к одной из глиняных плошек с благовониями. Поправил тлеющую палочку. Руки уже почти не тряслись — видно было, что рассказ, как ни парадоксально, его успокаивает. Словно ему давно хотелось выговориться.
— Потом наш архивариус — у нас в проекте был штатный архивариус, знаете ли, как полагается, как же можно реконструировать вокзал без архивариуса — наш архивариус расшифровал часть свитков. И выяснилось, что это не просто святилище. Это было… как бы это сказать… транспортный узел. Две тысячи лет назад, задолго до Карлсруэ, задолго до маркграфов, на этом месте уже перемещали людей и грузы. Только не на лошадях и не на поездах.
— А как? — спросил Марк, хотя уже догадывался.
Дитмар посмотрел ему в глаза.
— В свитках содержались инструкции. Подробнейшие инструкции, с чертежами, с рецептами. Как открыть… проход. Портал, если хотите. Из точки А в точку Б, минуя физическое расстояние. Нужны были определенные ингредиенты. Определенные слова. И определенное… намерение.
Марк молчал. В голове было удивительно ясно — проклятый кофе и правда бодрил, как обещано, про три и семь десятых раза не наврали.
— Вы же понимаете, — продолжал Дитмар, и в его голосе зазвучали почти просительные нотки, — мы не могли построить вокзал. Физически не могли. Денег не было. Подрядчиков не было. Разрешений не было. Ящерица, опять же… А свитки — были. Ингредиенты — ну, кровь черного петуха, корень мандрагоры, пепел вяза, срубленного в новолуние — это всё, знаете, на удивление легко достать через интернет. Амазон, если что, доставляет на следующий день. — Он невесело хохотнул. — А цемент нам везли шесть месяцев. Шесть месяцев! Из Хайдельберга! Это семьдесят километров!
Марк открыл рот, закрыл рот и снова открыл.
— Вы хотите сказать, что вместо того, чтобы достроить вокзал, вы открыли портал?
— Мы оптимизировали логистику, — поправил Дитмар с интонацией человека, который произносил эту фразу на совещаниях. — Мы нашли альтернативное инженерное решение. Нестандартное, да. Но эффективное. Поезд из Карлсруэ во Франкфурт — ни одного опоздания за два месяца эксплуатации. Ни одного! Вы можете назвать хоть один другой маршрут Дойче бана с таким показателем?
— Нет, — честно ответил Марк.
— Вот видите! — Дитмар даже немного приободрился, но тут же снова сник. — Но побочные эффекты… Побочные эффекты нас, конечно, беспокоят.
— Побочные эффекты, — медленно повторил Марк. — Вы имеете в виду тошноту, потерю памяти, лиловую слизь и прочие, так сказать, спецэффекты?
— Не только, — Дитмар вздохнул. — Есть еще проблемы с пространством. Территория портала… она не совсем стабильна. Поэтому вокзал трудно найти. Физически. Он как бы… мерцает между локациями. Иногда он в одном месте, иногда в другом. Мы вынуждены постоянно корректировать навигацию, ставить новые указатели, но они тоже… сбиваются. — Он помолчал. — А стройка вокруг — это для маскировки. Пока территория огорожена заборами, никто не задает лишних вопросов. Все привыкли, что вокзал ремонтируют. Мы можем еще лет десять так «ремонтировать», и никто не удивится.
Марк вспомнил свои блуждания по лабиринтам заборов и указателей.
— А пассажиры? — спросил он. — Они знают?
Дитмар покачал головой.
— Официально — нет. Но люди чувствуют. Они не помнят момент перехода, но тело помнит. Отсюда тошнота, дезориентация, иногда — мелкие аномалии с одеждой и вещами. Мы работаем над этим. У нас целый отдел — семнадцать человек, между прочим, — который занимается минимизацией побочных эффектов. Благовония помогают, — он кивнул на плошки. — Музыка тоже. И орешки, кстати. Орешки со специальными травами. Они… стабилизируют.
— Орешки, — повторил Марк, вспоминая, как ему показались удивительно вкусными орешки, поданные проводником. — Стабилизируют.
— Да. Рецепт тоже из свитков. Удивительно практичные были люди, эти древние…
Снова повисло молчание. Свечи потрескивали. Одна из фигур на стене — Марку показалось — подмигнула ему.
— А что будет, когда мы приедем во Франкфурт? — спросил Марк.
— Приедете, — ответил Дитмар. — Вовремя. Платформа 17, как и написано в билете. Всё будет нормально. Это я вам гарантирую. — Он помедлил. — Но вот чего я гарантировать не могу — это что всё будет… как раньше. Портал, видите ли, имеет свойство… расширяться. Чем больше людей через него проходит, тем он сильнее. И побочные эффекты — они тоже нарастают. Мы пока справляемся. Но я не знаю, надолго ли.
— И что вы собираетесь делать?
Дитмар Хаазе, дипломированный инженер-строитель с тридцатидвухлетним стажем, координатор транспортного потока, поправил тлеющую палочку благовоний и ответил с достоинством отчаяния:
— Поддерживать расписание. Это всё, что я умею.
Они помолчали. Одна из свечей затрещала особенно громко, и Дитмар встрепенулся, полез куда-то под стол и достал новую свечу — толстую, темно-красную, в потеках застывшего воска. Зажег ее от огарка и аккуратно установил на место. Потом поправил плошки с благовониями и подкрутил что-то на маленьком динамике. Музыка стала чуть громче. Движения у него были отработанные, автоматические — видно было, что он проделывает это по многу раз за рейс.
— Вам лучше вернуться на место, — сказал Дитмар, не оборачиваясь. — Минут через десять будем подъезжать. Точнее — подходить. Точнее… — он махнул рукой. — В общем, будет еще один переход. Обратный. Из портала на обычные рельсы. Лучше в этот момент сидеть и крепко держаться. И закрыть глаза. Обязательно закрыть глаза.
— Почему?
Дитмар наконец обернулся, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональную заботу.
— Потому что момент выхода — самый нестабильный. Вход в портал — это как прыжок в воду. Неприятно, но быстро. А выход — это как… как будто вода выталкивает тебя обратно. Резко. Некоторые люди видят… вещи. В момент перехода. Между тем, где портал заканчивается, и тем, где начинаются рельсы, есть… зазор. Очень короткий, секунды. Но в этом зазоре… — он подбирал слова. — Лучше просто закрыть глаза.
Марк кивнул и встал с ящика. Ящик жалобно скрипнул.
— Спасибо, Дитмар.
Дитмар Хаазе посмотрел на него удивленно, словно его давно не благодарили. Потом молча кивнул и отвернулся к своим свечам.
Марк прошел обратно по гулкому коридору, через дверь «Nur für Personal», через вагон-ресторан — официанты с приклеенными улыбками проводили его синхронными поворотами голов — и вернулся на свое место. Сосед в дорогих ботинках скользнул по нему взглядом поверх очков, но ничего не сказал. Старушка вязала. Парочка смеялась.
Марк сел, пристегнул ремень — мимоходом удивившись, откуда в кресле поезда взялся ремень, — и стал ждать.
Минут через пятнадцать по громкой связи раздался голос — не тот бодрый голос, которым обычно объявляли станции, а другой, глуше, приглушенный.
— Уважаемые пассажиры, мы приближаемся к станции назначения. Просим вас занять свои места, пристегнуть ремни безопасности и по возможности закрыть глаза. Благодарим вас за понимание.
Марк огляделся. Пассажиры послушно пристегивались. Без суеты, без вопросов, словно «закройте глаза» — такое же привычное объявление, как «уберите столики» в самолете. Старушка неторопливо убрала вязание в сумочку, сложила руки на коленях и закрыла глаза. Мужчина в ботинках снял очки, убрал их в футляр, откинулся на спинку и тоже сомкнул веки. Парочка замолчала. Девушка положила голову на плечо парню, и оба закрыли глаза.
Марк тоже закрыл глаза. Потом открыл один. Потом закрыл обратно. Материалист в нем хотел видеть, что происходит. Человек же в нем настоятельно рекомендовал этого не делать.
Он всё-таки немного приоткрыл правый глаз. И тут же зажмурился изо всех сил. Этой доли секунды хватило, чтобы понять, что Дитмар был прав. Некоторые вещи лучше просто не видеть.
Стук колес, который сопровождал всю поездку, вдруг изменился. Он не прекратился, но будто удвоился, утроился, как будто поезд ехал одновременно по нескольким путям в нескольких местах. Воздух сгустился. Тот самый затхлый запах вернулся, но теперь к нему примешивалось что-то еще — озон, как после грозы и что-то сладковатое, цветочное, неуместное.
Поезд тряхнуло — сильно, так что багажные полки загремели. Потом еще раз. И еще. Из динамиков послышался короткий скрежет, хлопок и тишина. А потом — совершенно обычный, родной, прекрасный стук колес по рельсам. Обычным рельсам. Ритмичный, ровный, реальный.
Марк открыл глаза. За окном проплывали знакомые корпуса промзоны на подъезде к Франкфурту. Небо было серое, обычное. Из динамиков наконец зазвучал знакомый бодрый голос:
— Дамы и господа, через несколько минут мы прибываем во Франкфурт-на-Майне, главный вокзал. Наш поезд прибывает по расписанию, платформа семнадцать. Компания Дойче бан благодарит вас за поездку и желает приятного дня.
Пассажиры отстегивали ремни, доставали сумки с полок. Все двигались немного замедленно, как после дневного сна. У некоторых были бледные лица, но это быстро проходило. Старушка сделала глоток из термоса и порозовела. Мужчина в ботинках надел очки и уставился в окно.
Никто не выглядел напуганным. Никто не задавал вопросов. Никто не оглядывался по сторонам с выражением человека, который только что видел невозможное. Может быть, они и правда ничего не видели — закрыли глаза, как попросили, как делали каждый раз. А может быть, видели, но предпочитали не думать об этом. Поезд ведь пришел вовремя.
Поезд мягко затормозил и остановился. Двери открылись.